Катя, как дела?

«От Вити уйти можно было, а от себя – нет» – разговор с Катей Казаковой

2880
В один из зимних сезонов в Гудаури. Фото: Лера Польская

Мы рассказываем эту историю вместе с журналом «РИСК онсайт», который сегодня публикует интервью с Виктором Захариным!

Текст: Анастасия Чепурова
Фото: архив Екатерины Казаковой

 

Катя Казакова стала известна фрирайдной тусовке примерно четыре года назад как любимая женщина лыжного гида Вити Захарина. Человека с Камчатки. Вместе они вели жизнь мечты, когда работа – горы в разных регионах Евразии, отпуск – сёрфинг и океан теплее Тихого.

Из поста Екатерины Казаковой на Facebook
«ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?
21 марта на Камчатке, спускаясь на лыжах с Корякского вулкана, Витька сильно «убрался» и получил травму.
КАКУЮ?
Травма позвоночника, после которой у него парализовало всю нижнюю часть тела (ниже пояса).
ПОДРОБНЕЕ, ПОЖАЛУЙСТА!
Взрывной перелом тела и задних элементов позвонка с отрывом головок рёбер, множественные переломы остистых и поперечных отростков в грудном отделе позвоночника. И чуть пониже – компрессионно-оскольчатый перелом с сужением позвоночного канала. Пневмоторакс, гемоторакс, пневмомедиастинум».

Весна 2018 года. Шёл очередной хели-ски-сезон на Камчатке, уже десятый для Вити. Он летал лыжным гидом. Катя на базе занималась административно-хозяйственными процессами. Когда чуть больше двух лет спустя мы заговорили об этом, Катя начала рассказ так:

Ты представляешь, какое количество людей хотели вроде как поддержать, но по сути удовлетворить собственный интерес в течение этих двух лет? То есть позвонить или написать просто так, без знакомства, и начать задавать вопросы вроде: «Как дела? Как Витя? Есть шансы? Будет ходить? Что говорят врачи?..»

Первые тренировки Вити на специально сделанной под его параметры конструкции, которая крепится к одной или двум горным лыжам, Валь Торанс, Франция, декабрь 2019

Так получается, что человек, который находится рядом с пострадавшим, выглядит более доступным и менее стрессовым – для тех, кто задаёт вопросы – источником информации. Представить, какое социальное давление на него сваливается в один миг, практические невозможно. Пока он сам об этом не скажет. Об этом и ещё много о чём, что обсуждать не принято.
Мы рискнули попросить Катю рассказать историю о том, как в один момент изменилась её жизнь. Когда ты не обязана, но по-прежнему рядом. Когда каждый день на 100% был связан с горами и океаном, с работой и увлечениями, как вдруг – внезапно – надо изо всех сил стараться найти себя в них заново. И жить. 

Наша справка:
Катя родилась и прожила большую часть жизни в/на Украине. Кататься на лыжах её учил дедушка на Чегете, когда ей было семь. Дальше каталась с семьёй, а позже – с друзьями.
Учась в университете, стала участвовать в организации массовых мероприятий и проработала в ивент-сфере в общей сложности лет восемь.
Весной 2011 года окончила университет, а в декабре уехала работать инструктором по горным лыжам в Буковель (горнолыжный курорт в Карпатах, Украина).
На зимний сезон 2014–2015 Катя впервые поехала в Гудаури (горнолыжный курорт в Грузии) работать инструктором в SnowLab, где и познакомились с Витей Захариным. Но встречаться они начали только через полтора года. В Гудаури же Катя проработала три сезона подряд.
А в зимние сезоны 2017–2018 и 2019–2020 работала уже в Красной Поляне в качестве инструктора Riders School на ГК «Роза хутор».
Весной 2017 года впервые поехала на Камчатку работать на хели-ски. Тот и следующие два хели-ски-сезона провела на Камчатке, решая административно-хозяйственные задачи, что называется, на земле.
Помимо лыж, Катя любит море, походы с друзьями и йогу. Родители управляют йога-студией, которую создали в своё время вместе с дочерью.

View this post on Instagram

Фэн шуй рабочего места сотрудника любого звена предполагает, что лучшая защита – стена за спиной. На стену желательно повесить пейзаж с изображением гор. Хуже, если придется сидеть спиной к двери или к окну, здесь и здоровья лишиться недолго. А тот, кто сидит к двери спиной – первый кандидат на увольнение. Сидеть же лицом к стене – значит, приобрести некоторую узость мышления.  Энергия Ци не будет задерживаться в кабинете. #snowlabgudauri #gudauri #georgia #caucasus #mountains #winter #ski #skiing #instructor

A post shared by ᴋᴀᴛᴇʀʏɴᴀ ᴋᴀᴢᴀᴋᴏᴠᴀ (@kazakova_kateryna) on

Первые часы. Катя, расскажи, пожалуйста, что происходило вокруг и что происходило с тобой?
Было утро. Три вертолёта с райдерами улетели. Какое-то время я ещё сидела болтала за завтраком с женой одного из гидов. Потом ушла в комнату, сидела за компьютером. И тут позвонила коллега со словами: «Кать, там Витёк немного поломался. Возьми его паспорт, СНИЛС, что там по документам. Передай с водителем в больницу».
Я ещё подумала, что, наверное, он руку сломал или ногу. То есть чуть-чуть поломался. До возвращения групп на базу я была относительно свободна, так что решила ехать с водителем. Промелькнула мысль: «О, прикольно, Витя теперь будет со мной тусить на базе».
Пилот вертолёта сообщил об инциденте по рации, поэтому «скорую» получилось вызвать прямо на вертодром. И вот мы с водителем подъезжаем к Николаевке (место, где находится вертодром. – Прим. авт.), а оттуда на трассу вылетает «скорая», такая «буханка». Вылетает и едет, допустим, 100 км/ч. Сирена орёт. И я понимаю, что, когда такая машина несётся на подобной скорости, речь не о сломанной руке.
Мы приехали в больницу за «скорой». Не уверена, но, наверное, это было приёмное отделение реанимации. Захожу, людей много, лежит Витя, накрытый простынёй, в сознании. Я подхожу и так шёпотом ему: «Витечка, я тут, всё нормально». Он лежит, потом что-то кряхтит, тянется из-под простыни и берёт меня за руку, я прошу его не шевелиться. Приподнимаю простынку, а у него, грубо говоря, от сосков до таза под кожей что-то непонятное, тело неестественно выглядит. Тут мне кто-то из сотрудников начинает задавать вопросы. Перед глазами всё плывет. Мне дают какие-то бумаги, с которыми надо что-то сделать, наверное, подписать. Я смотрю на текст, а текста не вижу вообще. Потому что буквы плывут. В подобные моменты заниматься бумажной бюрократией вообще нельзя, для этого нужен отдельный человек рядом. Хорошо, что мне кто-то объяснил кратко, какая бумага для чего и почему. Так можно было подписать и согласие сдать Витю на органы – ведь невозможно в тот момент было читать, и тем более вникать.
Одну бумагу я посмотрела внимательнее. Она означала, что всю информацию о происходящем с Витей сотрудники больницы обязаны передавать мне. То есть если он не принимает решения, то их принимаю я, как отвечающий за него человек. И да, пришлось подписывать от Витиного имени. Без этой бумаги его дела дальше шли бы ещё медленнее и хуже, а с ней можно было тарабанить во все двери. Ведь в России по-другому не получается. Это не как в американском фильме: приходят и спрашивают каждый раз перед тем как сделать укол. Нам вообще ничего не говорили, пока мы не добивались информации сами.
В какой-то момент от бумаг я вернулась к Вите. И он прошептал: «Кать, я не чувствую своих ног». Всё, что я нашлась ответить: «Это ты ударился очень сильно, Витюш, всё нормально». Он просил расстегнуть горнолыжные ботинки, которых на нём уже не было. То есть думал, что ноги ботинками сдавило так сильно, что он их не ощущает.

Транспортировка регулярным рейсом «Аэрофлота» из Петропавловска-Камчатского в Москву после первой операции, начало апреля 2018. Фото: Катя Казакова

Сколько времени вы находились с Витей вот так, в коридоре?
Всё описанное происходило в пределах примерно часа. В какой-то момент приехала та самая коллега с нашей хели-ски-базы, в помещение они вошли вместе с другим нашим водителем, тоже очень хорошим человеком.
Чётко помню, что, как только они зашли и мы встретились глазами, я просто начала терять сознание. Видимо, организм понял, что режим экстренной мобилизации всех систем можно вырубить, есть на кого положиться. В ушах стоял гул, в глазах начало темнеть, и я выбралась на воздух.
Ребята пока пытались понять, кого и как нужно было поймать за рукав, чтобы Витю начали готовить к срочной операции. Когда вернулась, его, уже освобождённого от основной одежды, попросили раздеть до конца, в том числе снять фенечки и прочие лишние предметы. Медсёстры ещё ворчали по поводу браслета с черепушками. В духе «а вот не нужно такое носить». Ещё у него на запястье была такая нитка, в несколько оборотов. Мы за полгода до хели-ски-сезона были на Шри-Ланке, и в какую-то из вечерних послесёрфовых прогулок по монастырю к нам присоединился монах. Ходил, бродил, болтал с нами, рассказывал про храм. А потом сказал: «Давайте я вам обереги сделаю?» – и повязал на запястья такие нитки со словами, что момент, когда нитки порвутся, будет означать, что оберег выполнил своё предназначение, уберёг. Мне дали ножницы и настояли, чтобы я срезала абсолютно всё. Это был жёсткий момент – как только я разрезала нитку, Витю увезли на много-много часов…
Разговоры с врачом после того, как Витю увезли на снимки и дальше на операцию, я помню очень смутно. Так вот, очень-очень важное: именно после нескольких таких сложных моментов, когда я была просто не в силах взять себя в руки и сконцентрироваться, когда на почве стресса внимание выключалось через 20 секунд сложной терминологии, я начала записывать все разговоры с врачами – и не только врачами – на диктофон. Записи хранятся у меня до сих пор, и мы не так давно вместе с Витей их переслушивали. В то время я регулярно слушала все диалоги с врачами дома и до посинения гуглила, что мне наговорили.
В какой-то момент со словами «вас всё равно в реанимацию и в палату после операции не пустят, нет смысла тут сидеть на стульчике» нас отправили домой. Обещали позвонить после операции. Ещё сопроводили словами – наверное, после просмотра снимков – что жить будет, но на хорошее рассчитывать не стоит.
Конечно, ни о каком возвращении в те сутки на работу не могло быть и речи. Спасибо, что та самая коллега все сборы наших хели-ски-групп взяла на себя.
Дожидаться звонка я уехала сначала к Витиной сестре, чтобы рассказать, что произошло, и попросить связаться с мамой – сама не представляла тогда, как построить разговор с ней, а потом – к одной из наших с Витей знакомых. Туда же приехал наш близкий друг. Мы разговаривали, через сколько-то много часов, уже не в силах ждать дольше, начали сами звонить в больницу. В конце концов получили ответ: «Операция прошла, Витя в реанимации, всё нормально. Приезжайте завтра». Все разошлись, я легла спать.
А там, знаешь, дома ещё две собаки были, и вот они носятся рядом, чувствуют же, что неспокойно как-то. Я уткнулась в подушку и заревела в первый раз.

День рождения с детским шампанским в реабилитационном центре «Преодоление», Москва, 9 мая 2018 г. Фото: Катя Казакова

Ты часто плакала в то время?
Да. Чаще одна, ночами, но могла и при коллеге – она очень, просто очень много мне помогала. Если бы её не было, всё было бы хуже в миллион раз. Потому что она невероятно собранно ведёт себя в стрессовых ситуациях, быстро и чётко действует. Я могла вместе с ней и нервничать, и разговаривать, и принимать решения, и плакать, и кричать.

Что ты ощущала? Жалость к себе? Замешательство?
Знаешь, для меня очень много значит слово «свобода». Свобода в разных интерпретациях. И вот тогда я ревела, потому что 20 марта 2018 года я себя чувствовала просто отлично. Я не хотела рожать детей, я не хотела замуж, я не хотела всей этой семейности, определённости, дома. Мне было прекрасно. Мы с Витей путешествовали, жили и работали.
А 21 марта меня лишили свободы выбора. Меня теперь никто и ни о чём уже не спрашивал. До этого я была вправе решать, как наша совместная жизнь будет видоизменяться. Следующие полгода я ревела из-за того, что меня лишили свободы выбирать.

Во время реабилитации в Греции, осень 2018, Халкидики. Фото: Никита Кутепов

Получается, ты почувствовала себя обязанной быть с ним?
Нет, не так. Я не чувствовала себя обязанной. Этого не было вообще. В тот момент я просто чувствовала, что у меня осталось всего два варианта: быть с этим человеком в такой ситуации или остаться без него. Все варианты развития наших отношений у меня просто забрали. В момент осознания этого у меня, пожалуй, действительно случилась истерика. Тот мальчик, с которым я встречалась почти два года, исчез. Мы с тобой разговариваем, и я даже сейчас расстраиваюсь. (Плачет.) Просто того его больше никогда не будет, он будет каким-то другим, но того человека не будет никогда. (Долго молчим.)

Давай ещё на минуту вернёмся к дню Витиной травмы и поговорим о том, что тебе пришлось делать в самые напряжённые моменты.
Сразу стало понятно, что Витю надо везти в Москву. Грубо говоря, со второго дня после Витиного падения мы как раз с коллегой начали работать на бешеных оборотах над менеджерским проектом «ВИТЯ». Вообще, только приняв для себя всё происходящее именно в таком формате, я смогла действовать. Первое – решить, куда именно «в Москву» отправлять Витю. Мы искали врачей, хирургов через связи, через знакомства и прочее. Второе – мы думали, как его транспортировать с Камчатки в Москву. Ведь у него было травмировано лёгкое, он был на ИВЛ, значит, нужны были баллоны с кислородом, это всё очень осложняло авиаперевозку. Узнавали, сколько стоит частный борт, медицинский, сколько стоит регулярный рейс «Аэрофлота» и можно ли туда попасть. Третье – как бы мы ни старались решить первые две задачи, ни одну невозможно было довести до ума, пока не получишь эпикриз – документ по прошедшей операции и текущем состоянии. Потому что в поисках врачей надо грамотно вести диалог. «Что сломал?» – «Спину» – это ноль информации. Я ничего не могла объяснить. Документ тоже выбивали с трудом, и снова усилиями команды.
Ещё надо было сразу держать в голове, что на всё нужны огромные деньги. Значит, придумываем, как их добыть. Нужны спонсоры. Так, хорошо, вот есть наш руководитель, он согласен помочь. Поставила галочку в графе «Спонсор».
Дальше: мне нужно представить ему план выплат. Для этого надо узнать, сколько стоит перелёт, сколько стоит операция, сколько стоит палата. Я это всё должна была узнать, позвонить спонсору и сказать: «Чтобы реализовать проект “Витя. Операция”, мне нужна такая-то сумма, я планирую её распределить по бюджету таким-то образом». Когда этот проект завершился – Вите сделали вторую операцию, уже в Москве, – у меня начался следующий проект, который назывался «Витя. Реабилитация». Он длился дольше. И для поиска дополнительных спонсоров мы уже объявили сбор денег на Фейсбуке. Собрали определённую сумму, её мы распределяли уже обсуждая всё с Витей.
Помогала установка «я – менеджер». И меньше всего помогали люди, которые приходили, вскидывали руки к небу и говорили: «О боже мой, что ж теперь будет?!» Это равнозначно фразе «всё будет хорошо, не переживай». Эти слова не имеют никакого значения. Хорошо не будет. Будет по-другому. И в этом по-другому надо всё наладить. Наладить нужно срочно и сейчас. И ты действуешь. В самом начале слова «Не теряй надежду, всё обязательно случится! С Витей всё будет хорошо. Он герой. Он будет сражаться» звучат слишком опасно, они заставляют расслабиться и поверить в чудо. А надо работать до седьмого пота.

После операции Витю сразу ввели в искусственную кому?
Да, на трое суток – это называется седация. Эти трое суток я его не видела – никого не пускали. Информацию тоже не давали. Всё, что получалось – это схватить в коридоре за рукав врача, который произносил четыре с половиной предложения и куда-то уходил. Как нам говорили, «операцию сделали, нужно просто ждать».
Кстати, знаешь, как из седации выводят? Просто вытаскивают капельницу и смотрят: если человек начинает труситься от болевого шока, то его вырубают. А как проверяют ИВЛ? Вытащили трубку: задышал – ок, не задышал – засунули обратно. Методом тыка.
Витя задышал сам. В итоге мы транспортировали Витю на вторую операцию регулярным рейсом «Аэрофлота», уже когда он дышал без ИВЛ и состояние стабилизировалось.

Ты вообще тогда с кем-то разговаривала, кроме тех, кто был непосредственно рядом? Писала кому-нибудь? Из «своих», чтобы как-то дух перевести. Или тебе это не было нужно?
Нет, не нужно. У меня не было ни минуты времени. А в какой-то момент я поняла, что меня физически тошнит от разговоров, потому что все задают одинаковые вопросы. Что-то рассказываешь. Слушатель начинает плакать или ужасаться. Этого вот совсем не нужно было тогда. Это мешало быстро делать конкретные шаги.

Я читала, что при сложных операциях в зарубежных клиниках в первые же часы после операции врачи иногда просят супругов или партнёров людей в тяжёлом состоянии принять решение «здесь и сейчас» – остаются они с тем, кто там, в реанимации, или нет. Потому что есть мнение, что пережить и принять весь стресс сразу проще и легче. Ты задумывалась о таком выборе?
У меня была другая ситуация. Мне, во-первых, такого никто не говорил. А во-вторых, я сама понимала в тот момент, что если я не буду это разруливать, то Вите будет хуже. Будет как-то, но хуже. Поэтому, когда включился режим решения проекта-задачи, я с него старалась не переключаться.
В тот момент я вообще ни секунды не сомневалась, что останусь с Витей и буду всем этим заниматься. Я думала так: что до получения травмы я, правда, очень любила Витю, и что вот сейчас я уйду, пройдёт время, я встречу нового мужчину и смогу полюбить его так же сильно. Однажды он спросит меня: «В горе и в радости? В болезни и здравии?» И что я ему отвечу? «Ты знаешь, милый, опыт показывает, что в радости я отлично, а вот в горе как-то не очень». От Вити уйти можно было, а от себя – нет.
Сомнения пришли гораздо позже, когда стало понятно, что эта ситуация – на годы. Очень долго ты твердишь себе: «Всё получится, всё наладится, всё получится».
Переломный момент настал, когда мне пришлось ответить на вопрос – а если он не будет ходить? Стало понятно, что это не быстро. А если он всю жизнь будет так, дальше мы будем вместе или нет?
Были разные ситуации. Все моменты, когда этот вопрос прорывался в сознание, я его беспощадно отбрасывала. И в какой-то момент такой вопрос задала моя мама.

У тебя с мамой доверительные отношения?
Да. И с папой. У меня очень крутые родители, мне с ними очень повезло. Когда я начала задумываться о том, что и как дальше будет, то просто задала им банальный вопрос: «Что мне делать?!» Родители сказали: «Мы тебе не ответим. На этот вопрос ответить можешь только ты сама. Но в любом случае, какое бы решение ты ни приняла, мы с этим будем разбираться вместе».

Это было уже после посещения нескольких реабилитационных центров или в процессе?
После, да. И самое сложное было – ответить на этот вопрос. Принять его для себя. Один из врачей, с кем мы общались, сказал, что вообще заниматься реабилитацией невозможно, потому что приставка «ре» в слове «реабилитация» означает возвращение к предыдущему состоянию. Надо понять, что в предыдущее состояние ты уже не вернёшься. Ты будешь жить дальше, и именно от тебя зависит то, как ты будешь жить дальше. Хорошо, плохо, но точно не как раньше. Только с момента, когда ты поймёшь и примешь это, получится перейти к улучшению своей жизни. Потому что, пока ты живёшь отсылками в прошлое, ты застреваешь морально и эмоционально, не двигаешься.
Вообще переломный момент у всех наступает в разное время. Я прожила его для себя дважды. Первый, упомянутый выше, случился, когда мы наконец-то успокоились с операциями. Стало понятно, что они ничего не поменяют в части возвращения чувствительности и всего остального и что нужно заниматься реабилитацией, которая будет съедать львиную долю всех ресурсов. В тот момент я поняла, что нет, мы так легко не отделаемся. И второй кризис – когда прошёл первый год.

В один из зимних сезонов в Гудаури. Фото: Сергей Потапенко

Друзья помогали прожить эти моменты?
Знаешь, я в любом случае нахожусь в Витином мире. Да, некоторые его друзья стали друзьями и мне. Я могу искренне сказать им, что думаю. Но таких людей можно пересчитать по пальцам одной руки. Конечно, при этом все очень хорошо ко мне относятся. Но был один интересный поворотный момент, когда мы сидели компанией, вели разговоры, которые, конечно, коснулись нашей с Витей ситуации. И я начала говорить, что думаю, описывать реальное состояние дел, конкретные какие-то примеры. Довольно быстро по лицам людей мне стало понятно, что им моя правда не нужна, что они её боятся, её неудобно слышать. Очень удобно вести диалог в духе «ты молодец, ты справляешься» – «спасибо держимся». А говорить о том, насколько и как именно всё тяжело – с такой правдой, оказалось, нужно быть аккуратной. Люди просто прячут глаза.

Никто не мог сказать хотя бы: «Кать, я не знаю, что тебе ответить на это»?
Может, кто-то и сказал, но смысл в том, что вечер превратился во что-то вроде «ты перестала верить в нашего Витю». Я не из России. Там, дома, у меня есть мой близкий круг. Я со своей правдой езжу туда – к близким друзьям, к семье, к сестре. Там я начинаю фразу и мне не надо её разжёвывать или заканчивать (начинает плакать), все всё понимают, мне никто не задаёт одних и тех же изматывающих вопросов. Почему-то там всё просто. Эти люди тоже, как ты, как многие ребята здесь, просто следят за нами с Витей в соцсетях. Я приезжаю, мы чем-то занимаемся, общаемся, тусим, и даже не в первый день, а просто в какой-то момент я сама начинаю что-то рассказывать, им необязательно спрашивать. Здесь же, да, всё хорошо, всё нормально, я адаптировалась, нашла с кем общаться, но всё равно я понимаю, что в большинстве случаев я – просто удобный персонаж, звено, канал связи.

А Витин круг общения за эти два года как-то поменялся? Отвалился ли кто-то, потому что не понял, как теперь общаться? Или, наоборот, есть те, кто стал больше участвовать в вашей жизни?
В этом вопросе у нас с Витей мнения расходятся. Допустим, это его друзья, а я – сторонний наблюдатель. Но у меня не было задачи быть адским критиком. Я видела то, что видела. Да, гораздо более жёсткий характер и категоричное отношение ко всему – это мой удел. Но я думаю, что Витя на самом деле всё это осознает, просто не принимает. Это его право. По факту ситуация показала, что есть люди, на которых не то чтобы были ставки, а просто они сами заявляли, что будут рядом и будут поддерживать, но вышло всё сильно иначе, к сожалению.
В то же время есть люди, с которыми Витя был едва знаком, всего несколько месяцев до травмы. А сегодня это очень близкие нам обоим друзья. Они помогают нам по-всякому: поддерживают морально, на первом этапе – деньгами, потом позвали пожить и даже зарегистрировали у себя в Москве, потому что это сильно облегчило процедуру организации реабилитации, и так далее.
В целом ситуация такая. У меня было много попыток попросить Витиных друзей мне помочь в тот или иной период. Отвезти/привезти и помочь что-то сделать – это единоразовая акция. Понимаешь, очень сложно быть эти годы единственным постоянным мотиватором. Мне хотелось и хочется дружеского пинка для Вити извне: «ходи, занимайся, делай, старайся, борись». Ведь всем в Инстаграме видно, какой Витя молодец, все присылают ему «пальцы вверх», он рад. Но по сути за кадром стою я, плавно превращающаяся в монстра.

рузья вытащили покататься, лето 2018, Москва. Фото: Инна Титкова

О чём можно и нельзя говорить с Витей первое время или всегда – горы, лыжи? Про то, кто как покатался? Смотреть лыжное кино?
Суть Витиной проблемы такая: головной мозг работает отлично, дальше он передаёт сигнал по спинному мозгу. Но тот неправильно его интерпретирует. Идея всей реабилитации в том, чтобы наладить правильное считывание сигнала. У Вити же здоровые, невредимые, офигенные две ноги, такие же две руки, с ними всё отлично. Поэтому смотреть видео – это как раз то, что нужно. Ты смотришь и представляешь, будто катаешься. То есть смотреть видео очень сильно помогает. В Греции, в реабилитационном центре, был интересный тренажёр – VR-очки (очки виртуальной реальности. – Прим. авт.). Например, первое упражнение – мытьё окон. Чтобы помыть окно, надо тянуться и тренировать баланс. Когда Витя шикарно «помыл окна», он перешёл на новый уровень и стал «кататься» на лыжах. Вообще, в VR-очках может проходить любая реабилитация. Чем больше ты смотришь видео про то, с чем ты себя отождествляешь, тем лучше. Обман мозга – очень хороший приём. Тело всё делает само. На Вите это точно срабатывало. Он ведь и во внетрассовом катании развивался и совершенствовался в том числе насмотревшись классных катальных видео. Вроде как визуально прочитал всё это – и тело поехало.
Сейчас, в моём понимании, мы заменили VR-очки переездом в Красную Поляну.

Во время реабилитации в Таиланде, январь 2019, Паттайя. Фото: Катя Казакова

Кто идейный вдохновитель, сценарист, оператор и режиссёр вашего документального сериала? Я сейчас имею в виду ваши аккаунты в Инстаграме, куда вы регулярно выкладываете видео и фото о ходе восстановления. (По одному только взгляду становится понятно, что это Катя).
Я снимаю видео про Витю и выкладываю, чтобы напоминать о нём, показывать, как он сражается, подтверждать, что люди не зря нас поддержали и поддерживают деньгами или ещё чем-то. Второй важный момент – я делаю это вместо ответов на одни и те же вопросы, которые начались два года назад и появляются до сих пор. Самое неприятное и жёсткое, что люди часто спрашивают, просто чтобы удовлетворить свой интерес. Классические вопросы: «А он будет ходить?», «А что говорят врачи?» Это дикий прессинг от людей вокруг, которые и хотят, может быть, поговорить с тобой, но разговор в итоге превращается в непрерывный отчёт: «Привет, как дела? А как Витёк? А вы пробовали заграничную медицину? А вы делали то? А вы делали это?» И ты со временем понимаешь, что все диалоги становятся такими.

Ты имеешь в виду, что это просто удовлетворение любопытства, которое нельзя трансформировать в какую-то работу или поддержку?
Если у человека нет шансов ходить, то вопрос «есть ли шансы?» звучит для него больно и обидно. Если у человека есть шансы ходить, как, например, у Вити, постоянно отвечать на такие вопросы всё равно эмоционально очень травматично. Как только мы начнём говорить: «Есть шансы, всё будет хорошо, всё будет супер-пупер», то вероятность разочароваться становится в сто раз выше. Мы выбрали осознавать тяжесть ситуации и радоваться, когда получается что-то новое. Есть белое, есть чёрное, а есть нюанс – в рисунке, в фотографии. Слышала про такое? Представь линейку. Тут (показывает влево) чёрное, тут – белое (показывает вправо), а вот эта точка посередине – идеальный серый цвет. Называется нюанс. Двигать его в одну или другую сторону очень обидно, больно и тяжко. Не надо его двигать. Говорить, что всё будет хорошо, а потом разочаровываться – это одна сторона контраста. Говорить, что всё будет плохо, не верить ни во что и опустить руки – другая, и это тоже очень плохо. Больше всего сил прикладывается к тому, чтобы уловить нюанс. Чтобы всё на картине, на фотографии было нормально. Замени слова «картина» и «фотография» словом «жизнь».

Главное – стиль. Фото: Катя Казакова

Как ты восполняешь силы и запасы энергии?
Мой заряд добирается до 100% только когда езжу домой. Всё остальное время моё состояние можно сравнить с телефоном, подключённым к пауэрбанку.

Чуть раньше ты сказала, что и в самые критичные моменты первых дней не писала даже своим друзьям. Сейчас ситуация поменялась?
Сообщений не пишу, потому что для меня в сообщениях нет никаких эмоций. Если написать в виде ответа на вопрос «как дела?» что-то вроде «у меня дела плохо», что ты получишь в тексте? В тексте ты получишь «блин, Катюха, держись». Прочитаешь – и сразу чувствуешь жалость по ту сторону. Зачем мне это? Такой реакции я не хочу. А когда всё круто, мы с Витей публикуем посты и сторис. Наверное, в обычной жизни люди так и поступают: хвастаются всем, а жаловаться в соцсетях не принято.

Но Витин прогресс – это Витин прогресс. Есть же то, с чем живёшь и миришься только ты.
Ответ прежний – езжу домой. В перерывах между такими моими душевными реабилитационными поездками я ничего особенного не делаю. Разве только жалею, что во всей этой ситуации я не могу вернуться в федерацию йоги, где раньше занималась вместе с родителями.
Ещё недавно начала учиться на графического дизайнера – здорово удаётся погрузиться в этот процесс, я кайфую.

Что ты делала, когда Витя отчаивался или сваливался в депрессию?
У Вити был очень жёсткий кризис после года в новом состоянии. Мы тогда снова приехали работать на Камчатку, весной, и буквально в первую неделю случился переломный момент, потому что он видел, как все уходят летать, возвращаются с впечатлениями, обсуждают. А ведь прошёл целый год. И он не с ними. Тогда было много серьёзных разговоров, разных ситуаций. В целом период на Камчатке выдался, наверное, самым тяжёлым. Ничего не помогало. И тогда, уже под конец сезона, я поставила ему условие: либо он врубается в работу, начинает заниматься, либо я ухожу. Так ему и сказала: «Если ты будешь сражаться, мне всё равно, будет у тебя получаться или нет. Пока ты будешь сражаться, я буду тебе в этом помогать и буду с тобой. Если ты опустишь руки, я не готова быть с тобой ни одной минуты». Понимаешь, это же два абсолютно разных мира.

На хели-ски базе на Камчатке, весна 2019. Фото: Катя Казакова

Наверное, это называется любовь?
Я думаю, да. Просто она постоянно видоизменяется. До всего произошедшего это была любовь между мужчиной и женщиной. Сейчас она порой трансформируется в материнскую любовь к сыну. Особенно когда я с ним общаюсь условно так: «Витя, ты сделал упражнения? Витя, ты ходил сегодня? Я же просила пытаться сделать то-то и то-то. Витя, ты пробовал?»
Люблю ли я его в эти моменты? Да. Комфортно ли мне в этом состоянии? Категорически нет.
В какие-то моменты наше чувство трансформируется в любовь между братом и сестрой, между друзьями. Вот мы живем, всё у нас хорошо, но оно по-другому. Комфортно ли мне в этом? Тоже нет.
В целом мы с Витей живём по определённому циклу. Он сложился, когда мы уже вошли в определённый ритм жизни, значительно позже бешеной гонки первого года. Цикл такой. Мы живём вдвоём. Нам очень комфортно, классно. Мы живём дружно, всё замечательно. Я помогаю Вите, если ему что-то нужно. В чём-то я помогаю, что-то он делает сам. Со временем он попадает в некую зону комфорта, когда я начинаю делать больше, потом ещё больше, потом ещё больше. Он, соответственно, делает меньше, и в том числе меньше занимается. Я начинаю на это злиться, делаю ему замечания. Это накапливается и со временем перерастает в конфликт. Конфликт иной раз превращается в скандал с криками. Как правило, в этот момент я устраиваю бойкот «живи как хочешь».
Он начинает всё делать сам. Самостоятельно заниматься каким-то бытом. Начинает больше ходить, договаривается о занятиях, о массаже, ещё о чём-то. Всё больше, больше и в итоге выходит на прежний уровень, а я начинаю думать: «Молодец!». Начинаю им гордиться, начинаю радоваться. Говорю себе, что надо бы успокоиться, что на самом деле всё хорошо. На этой волне мы миримся, живём дружно, всё круто. Витя занимается, я ему помогаю. Со временем начинаю помогать больше. Он начинает делать меньше. И так далее. Вот такими кругами последний год условно и живём.
Конечно, цикличность свойственна любым отношениям. Но в нашей ситуации всё гипертрофировано. Эмоциональные затраты в том числе. Я сильно переживаю в такие моменты.
Знаешь, есть две книги, которые я советую прочитать. Они не про травмы, а об отношениях. Автор Эрик Берн, книги: «Люди, которые играют в игры» и «Игры, в которые играют люди» – они изданы в 60–70-е годы прошлого века, но отписанные там принципы актуальны до сих пор.
С другой стороны, такие взбучки действительно дают свои плоды, прорывные моменты. Приведу один яркий пример – из времени, когда мы жили в Москве между поездками по реабилитационным центрам.
Нам очень повезло, что получилось поселиться у подруги в центре города. Спасибо ей огромное. Но особенность старых девятиэтажек такова, что в подъездах до лифта бывает ещё один лестничный пролёт. Этот лестничный пролёт я тогда в течение года затаскивала Витю на коляске. Витя, как мог, помогал. Чтобы было понятнее, общий вес складывался из веса коляски – примерно 15 кг, веса Вити – примерно 80 кг, и ещё где-то рядом стояли пакеты с продуктами, например.
Спину я срывала несколько раз. Выходить из этих состояний часто удавалось только с помощью медикаментов. В какой-то день, когда силы иссякли, я просто заявила, что больше таскать такую тяжесть не могу. Это гробит здоровье – ладно, в бытовом плане, но шутка ли, когда от боли не можешь встать с кровати и сделать хоть шаг. Просто поставила условие, что мы покупаем какую-нибудь защиту на попу и Витя ползет по лестнице сидя. В итоге протест привёл к тому, что Витя просто вдруг решил попробовать подняться, опираясь на костыль. Он встал с коляски, взял костыль, оперся о перила и… пошёл. Это был первый момент, когда мы поняли, что Витя может ходить по лестнице.

Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка» – во время реабилитации в Таиланде, январь 2019. Фото: Витя Захарин

Ты же обрадовалась?
Конечно, я обрадовалась! (Смеётся.) Тут же поцелуи, любовь, мы живём дальше, счастливы, он ходит по ступенькам. Но получилось так: для того чтобы он попробовал, мне нужно было сорвать спину, зареветь, покричать и поставить ультиматум. Так и живём.

Вот что это – склад характера или что?
И характер тоже. Я более жёсткая. Он мягче. Мы стараемся, чтобы скрежета от этого резонанса было меньше, конечно. И его становится меньше. Сейчас мы живём вообще нормально.

Права ты получила, потому что Витю надо было возить? Какие ещё специальные навыки приобрела именно потому, что?
Да, это отдельный восторг и новая степень свободы. Как раз моя коллега по хели-ски, которая помогала всеми сверхсилами, сразу сказала, что, когда мы переместимся в Москву, можно пользоваться её машиной. На что я смогла ответить только, что машину не вожу. В итоге записалась в школу, прошла обучение и сдала экзамены.
Какой ещё навык? Ну, не совсем навык, но я нашла и проштудировала диссертацию на тему спинальных травм. Потому что ещё в самом начале проекта «Витя» часто я задавала врачам вопросы, а в ответ слышала: «Сначала отучитесь семь лет в медицинском, потом я буду с вами разговаривать». Пришлось изучить хотя бы диссертацию, вместе с гуглом. Разговаривать стало легче. Выражения на лицах врачей стали проще.

Скажи, а то, что ты прожила травму с Витей – это самое сильное эмоциональное переживание в твоей жизни? Или бывало сильнее?
Там, откуда я родом, случилась война. В первую очередь, самой тяжёлой эмоционально была она. Это… Не знаю, как это описать… Слишком страшно. Особенно детали. Но это было со мной, с моей семьёй, с моей родиной. И это действительно ад. Знаешь, в тот момент всем пришлось научиться действовать в стрессовом режиме, и, наверное, этот навык помог мне всю жесть ситуации с Витей пройти в режиме «менеджера», чётко собрать себя в кулак.

Что надо знать партнёрам, которые столкнулись с такой ситуацией, как ты с Витей?
Если прямо по пунктам, то: все стратегически важные разговоры записывать на диктофон; относиться ко всему как к проекту; чётко понимать, что нужны деньги, а не сантименты и нытьё. Всё разрешится только деньгами, и их надо искать сразу. И дальше важно, как ты видишь всё это. То есть что-то вроде «никогда не сдаваться».
Ещё немного важных деталей.
Вите сделали операцию в первые шесть часов после травмы. Почему-то людям об этом не говорят. А время при подобных травмах играет наиважнейшую роль, оно больше чем бесценно. Если не сделать операцию в первые шесть часов, то восстановление может идти значительно хуже. Например, у нас есть знакомый с травмой легче, чем у Вити. Он мог бы восстановиться быстрее. Но ему некорректно сделали снимок. Врачам показалось, что спинной мозг полностью разорван и нет смысла спешить с операцией. На самом деле разорван он был не полностью, травма была не дико страшная. Но операцию сделали даже не в тот же день. Сегодня человек восстанавливается, но очень медленно.
Дальше очень важно, например, то, о чём, опять же, не говорят врачи – что реабилитация должна начинаться практически с того момента как человека прооперировали. Через условные пять минут. Ему нужно делать массажи, обязательно разминать суставы, потому что наше умное тело те части, которое оно не использует, забывает, исключает их как лишние. И ресурс оттуда перегоняет в другие места. Соответственно, все наши суставы, обычно подвижные, превращаются в контрактуры. Они теряют гибкость. Например, один молодой классный парень, то ли девятнадцати, то ли двадцати лет, сноубордист, поломался. Где-то в регионах. Мы познакомились с ним в одном из реабилитационных центров. Он пролежал несколько месяцев в коме. Выйдя из комы, восстанавливался и начал ходить. Но он ходит как тираннозавр – не может разогнуть колени. То есть если бы его маме сказали, что нужно делать просто суставную гимнастику, пассивную, два раза в день разминать ноги, этого можно было бы избежать.
Ну и то, что вам ничего не говорят или у вас не получается добиться конкретной информации – не оправдание. Ищите информацию параллельно самостоятельно хотя бы в сети, в тематической литературе. Копайте бесконечно.

Без шуток юмора никуда. Фото: Катя Казакова

А ты сразу осознала, что операция не решит всех-всех вопросов и самое тяжёлое начнётся дальше?
Нет. Это со временем пришло. Всё равно человеческая натура ждёт волшебную таблетку. Один из реабилитологов сказал: «Ну, Кать, вам нужно найти удачные исходы реабилитации и брать с них пример». Это были примерно первые полгода. Мы начали гуглить, рыть Инстаграм и все возможные источники. В тот момент стало не по себе, потому что удачных исходов просто не попадалось. И это был шок. Витя гулял по тематическим форумам, я копала остальное. Тогда мы сделали вывод, что те люди, которые восстановились, просто забили и удалили жизнь в травме как страшный сон. С форумами, кстати, такая ситуация, что если ты там пишешь про обретение такого-то и такого-то навыка, про какой-то успех восстановления, тебе почти наверняка ответят: «Значит, твоя травма не такая серьёзная, как моя». Так что неудивительно, что писать там о восстановлении никто особо не стремится. Избегайте читать сообщения такого абсурдного шейминга.
Тот же реабилитолог нам сказал не общаться и не тусоваться в паралимпийском спорте, потому что многие паралимпийцы тренируются и ведут себя так, будто им нечего терять. А у нас совсем другие цели. Отчасти из-за этого я противилась покупке Витиной специальной конструкции для катания на лыжах сидя. Как мы её называем, «сидячки». Но потом согласилась – ведь вернуться к тому кайфу, который он получал от катания, это правда круто.

Прогулка в каньоне Псахо, весна 2020, Сочи. Фото: Анастасия Чепурова

Что бы ты сейчас сказала себе двухгодичной давности?
Наверное, я бы построила отношения с родителями Вити иначе. Сразу бы подключила их к решению всех задач. Просто так сложилось, что в тот период Витиной семьи рядом не было – родители давно живут не на Камчатке. И все первые дни после падения я слишком сильно пыталась уберечь их от ужаса реальной ситуации, чтобы не травмировать психологически. Кажется, в итоге это обернулось против меня. Потому что в какой-то момент я начала сама же на них обижаться за то, что они не включаются в процесс. А позже скорректировать это уже не получилось. 

Ты устала?
Я устала в первые пять минут. Да. Но рано или поздно наступает вечер, когда мы ложимся на кровать, лежим. В этом моменте нет ни коляски, ни какого-то апокалипсиса. Витя, такой же обычный, лежит рядом, я его обнимаю. И в таком состоянии мне комфортно. Мне неважно какой он – поломанный, не поломанный – я его люблю.

 P.S.: Позволю себе добавить, что сложно подобрать достаточные по выразительности слова, чтобы описать, насколько Катя и Витя благодарны всем, кто помогал и помогает им материально (а операции, транспортировка, реабилитация и прочее – это чудовищно большие траты) и физически. Если кто-то из вас прочитал наш с Катей разговор, просто знайте это, пожалуйста.

Press for English

===

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
Facebook
ВКонтакте
Instagram